ЛОМОНОСОВ М. В., ЯЗЫК ЕГО ПРОИЗВЕДЕНИЙ

Материал из Юнциклопедии
Перейти к: навигация, поиск

Мы представляем себе XVIII в. медлительным, малоподвижным. Но людям XVIII в. он казался неистово-стремительным. Они свое время сравнивали с предыдущей эпохой — и видели, как резко убыстрился темп общественной жизни. Эта энергия времени отразилась в произведениях М. В. Ломоносова. Он любил в Стихах неудержимо-яростное движение:

Там кони бурными ногами

Взвивают к небу прах густой,

Там смерть меж готфскими полками

Бежит, ярясь, из строя в строй,

И алчну челюсть отверзает,

И хладны руки простирает,

Их гордый исторгая дух...

Там тысящи валятся вдруг...

Так М. В. Ломоносов рисует полтавскую битву — битву русских войск со шведскими («готфскими») полками.

В уста России Ломоносов вкладывает такие слова:

«В моей послушности крутятся

Там Лена, Обь и Енисей,

Где многие народы тщатся

Драгих мне в дар ловить зверей;

Едва покров себе имея, Смеются лютости борея,

Чудовищам дерзают в след.

Где верх до облак простирает,

Угрюмы тучи раздирает,

Поднявшись с дна морского, лед.

Всадница на коне:

Ей ветры вслед не успевают,

Коню бежать не воспрещают

Ни рвы, ни чистых ветвей связь:

Крутит главой, звучит браздами

И топчет бурными ногами,

Прекрасной всадницей гордясь...

В художественном языке начала и середины XVIII в. господствовала эмблема. Она оживляла общественные празднества, она создавала разные украшения в одежде, в повседневном быту; она главенствовала в поэзии. Эмблема — это сравнение, но особое: дано отвлеченное понятие; ему в соответствие («в параллель») ставится конкретный, вещный образ. Надо изобразить доблесть русского войска — изображается гордо парящий орел; орел как выражение доблести — это эмблема.

Источником эмблем была геральдика (например, луна означала Турецкую державу: на знамени турок — луна), античная мифология (Фортуна означала счастье, Марс — войну), устойчивые традиционные представления (змея — эмблема коварства, заяц — эмблема трусости и т. д.).

Оды Ломоносова часто представляют собой вереницы эмблем. Вот как рисует Ломоносов победу русских над турецким войском при Хотине:

Как в клуб змия себя крутит,

Шипит, под камень жало кроет,

Орел когда шумя летит,

И там парит, где ветр не воет;

Превыше молний, бурь, снегов,

Зверей он видит, рыб, гадов.

Пред Росской так дрожит Орлицей,

Стесняет внутрь Хотин своих.

Но что? в стенах ли может сих

Пред сильной устоять царицей!

Выделены слова, которые имеют эмблемный смысл: представляют некие отвлеченные, обобщенные понятия.

Ломоносов умел создавать поэтичные, выразительные эмблемы:

И меч твой, лаврами обвитый,

Не обнажен, войну пресек...

Рифейских гор верхи неплодны,

Оденьтесь в нежный цвет лилей...

Твое прехвально имя пишет

Неложна слава в вечном льде...

На месте брани и раздора Цветы свои рассыплет Флора...

Эмблема сама по себе статична. Она опирается на твердую традицию, на привычку. Недаром в XVIII в. неоднократно издавались словари эмблем: как надо изображать те или иные отвлеченные понятия. Ломоносов хочет преодолеть статичность эмблемы; читатель постоянно присутствует при борьбе поэта с неподвижностью, «косностью» его поэтического материала.

Эмблему он включает в действие. Змея не просто застывшее изображение коварства: она «в клуб себя крутит, шипит, под камень жало кроет». Смерть могла быть изображена просто в виде скелета с косой — у Ломоносова она «бежит, ярясь, из строя в строй... и алчну челюсть отверзает». Отсюда, от стремления преодолеть статику эмблемы, идет ломоносцв-ская динамичность в стихах.

Другой путь преобразования эмблемы — включение в нее живых, реальных наблюдений:

Взойди на брег крутой высоко,

Где кончится землею Понт,

Простри свое чрез воды око,

Коль много обнял горизонт;

Внимай, как юг пучину давит,

С песком мутит, зыбь на зыбь ставит.

Касается морскому дну,

На сушу гонит глубину,

И с морем дождь и град мешает,

Так Росс противных низлагает.

Геройство России («Так Росс противных низлагает») приводит на память поэту детское впечатление: когда Ломоносов жил на берегу Ледовитого океана, он часто видел, как южный ветер гнал крутую волну на берег.

Так в эмблему входит описание, вырази-тельно-живописная картина; в поздних стихах Ломоносова их особенно много. Прославляя отечественных исследователей Тихого океана, он пишет:

Там влажная стезя белеет

На веток плывущих кораблей;

Колумб Российский через воды

Спешит в неведомы народы

Сказать о щедрости твоей.

Там тьмою островов посеян,

Реке подобен океан;

Небесной синевой одеян

Павлина посрамляет вран.

Там тучи разных птиц летают,

Что пестротою превышают

Одежду нежныя весны,

Питаясь в рощах ароматных,

И плавая в струях приятных,

Не знают строгия зимы.

Иногда пристальная наблюдательность Ломоносова заставляет вспомнить поэзию XX в.:

Волна, о берег ударяя,

Клубится пеною в траве.

В начале — середине XVIII в. русские люди владели двумя близкими, но все же различными языками: «славенским» (он господствовал в книгах, в церковных проповедях, в торжественных речах) и русским, бытовым, повседневным языком. Ломоносов в своих произведениях искусно соединил оба языка: и славенские, и русские слова поставил рядом.

Славенские слова были пригодны для выражения отвлеченных понятий, они имели торжественную стилистическую окраску. Русские слова называли массу реальных, конкретных предметов и явлений, они были достоянием нейтрального стиля. М. В. Ломоносов слил эти две стихии.

Объединить славенские и русские слова в одном речевом потоке пытались и до Ломоносова, но больших удач не было. В стихах современника Ломоносова читаем (в- рассказе о Хароне, перевозчике мертвых в царство Аид): он тени усопших, «от челна пхая, отревает». Здесь неискусно поставлены рядом русское пхая (от глагола пхать) и огревает (славянское отревати — «отталкивать»).

Ломоносов соединил отвлеченное и конкретное в эмблеме, дав простор конкретным, образ-но-живописным картинам. Он же умело соединил славенские и русские лексические пласты, и здесь предоставив простор для слов русских, рисующих реальность.

Современники восхищались умением поэта соединить противоположности в гармоническую целостность. Мы уже плохо чувствуем это искусство — именно потому, что опыт Ломоносова блестяще удался, был усвоен русской культурой, стал обычной и потому незаметной для нас нормой.