БЕРЕСТЯНЫЕ ГРАМОТЫ

Материал из Юнциклопедии
Перейти к: навигация, поиск

Берестяными грамотами принято называть тексты, начертанные (процарапанные) заостренным костяным стержнем на березовой коре — берёсте.

Береста в качестве писчего материала встречается у многих народов Евразии и Северной Америки. Некоторые русские старообрядческие книги написаны на специально обработанной березовой коре. Однако все известные до недавнего времени тексты на бересте написаны чернилами (иногда углем) и ничем, кроме писчего материала, не отличаются от рукописей, писанных чернилами на пергаменте или бумаге. И все они сравнительно позднего происхождения (не старше XV в.).

Открытие новгородских берестяных грамот познакомило ученый мир с неожиданным и удивительным явлением древнерусской культуры. Хотя о традициях берестяного письма в Древней Руси (до XIV—XV вв.) было известно давно, первая древнерусская берестяная грамота была найдена лишь 26 июля 1951 г. во время раскопок в Новгороде под руководством крупного советского археолога А. В. Арциховского. Не случайно, что берестяные грамоты были обнаружены именно в Новгороде, одном из важнейших культурных центров нашего средневековья: состав местной почвы благоприятствует длительному сохранению в ней древесных материалов.

При расширении археологических раскопок последовали систематические находки грамот на бересте: в начале 80-х гг. их число перевалило за 600. Берестяные грамоты были обнаружены также в Смоленске (10 грамот), в Старой Руссе под Новгородом (13 грамот), Пскове (3 грамоты), в Витебске (одна хорошо сохранившаяся грамота). Нетрудно заметить, что все места находок географически близки к Новгороду и имели если не тождественные, то сходные условия сохранения этих памятников древнего письма. Сохранению их, конечно же, способствовало и то, что они процарапаны, а не писаны чернилами, которые за сотни лет пребывания в сырой земле должны были раствориться.

Новгородские берестяные грамоты представлены с XI в. В подавляющем своем большинстве они являются текстами разового использования: это частные письма, посланные с оказией близким людям — членам семьи, друзьям, соседям или компаньонам в торговых делах (например, с просьбой поскорее что-то прислать, приехать или как-то помочь в деле); встречаются черновики деловых бумаг (которые затем, видимо, были переписаны на бумаге или пергаменте), памятные заметки «для себя» (о долгах, о необходимости что-то сделать); известны тексты, принадлежащие учащимся и представляющие что-то вроде черновых упражнений в письме. Найдена, например, целая серия упражнений в азбуке и рисунков мальчика Онфима и его товарища, живших в Новгороде в XIII в. Естественно, что по прошествии некоторого времени такие записи или прочитанные письма выбрасывались.

Большинство берестяных грамот повреждено временем, так что нередко читаются лишь фрагменты древнего текста, но есть и такие, где текст сохранился полностью. Грамоты эти являются ценнейшим материалом для историков: они характеризуют частную, хозяйственную и культурную жизнь древнего Новгорода как бы изнутри, значительно обогащая наши сведения о древнем Новгороде.

Очень велико и их историко-культурное значение: берестяные грамоты подтверждают давнее предположение о широком распространении грамотности на Руси, особенно в средневековом Новгороде, где умение читать и писать было достоянием самых различных слоев городского населения (в том числе и женщин, являющихся авторами или адресатами некоторых берестяных грамот), а не только духовенства и писцов-профессионалов. Средневековая Западная Европа такого широкого распространения грамотности не знала.

Для языковедов, как и для историков, берестяные грамоты являются принципиально новым источником. Созданные людьми, не занимавшимися перепиской древних книг или составлением официальных документов, они лишь отчасти отражают нормы церковно-книжной орфографии и теснее связаны с особенностями местного произношения. Сначала, правда, казалось, что берестяные грамоты могут лишь подтвердить правильность прежних предположений об особенностях древненовго-родского диалекта, сделанных на основании анализа «описок» в книгах и официальных документах, и не дадут принципиально новых сведений, которые были бы неожиданными для историков русского языка. Так, например, берестяные грамоты широко отражают такую яркую особенность древнего новгородского диалекта, как «цоканье» — наличие в речи новгородцев лишь одной аффрикаты ц (которой в других древнерусских диалектах соответствовали две аффрикаты — ц и ч) (см. Цоканье) : пшеница, куницы и хоцу, целобитье, Гориславица (род. п.) и т. д. Но эта черта древнего новгородского диалекта отражена и в известных ранее книгах, написанных в Новгороде (например, в Минеях XI в., в Новгородской летописи конца XIII—XIV в. и др.), хотя, конечно, и не так последовательно, как в берестяных грамотах. Это понятно: читать и писать учились по церковным книгам, заучивая наизусть молитвы и псалмы, в которых буквы ц и ч употреблялись «правильно», поэтому древние писцы, независимо от особенностей родного диалекта, старались писать ц и ч «по правилам». И среди берестяных грамот есть такие, где правила употребления этих букв не нарушаются (тот же мальчик Онфим в своих упражнениях буквы и слоги с этими буквами пишет в той последовательности, в какой они располагаются в славянском алфавите: ц— ч, ца — ча, це — че). Но большинство авторов берестяных грамот, делая записи «для себя» или спеша послать записку близкому человеку, невольно нарушали эти правила, употребляя только букву ц или смешивая ц и ч. Это подтверждает предположение об отсутствии двух аффрикат в местном диалекте (что соответствует и его современному состоянию).

По мере дальнейшего, более глубокого изучения языка берестяных грамот стало обнаруживаться, что оии отражают такие особенности древней новгородской речи, которые со временем исчезли и не отражены в традиционных источниках или представлены в них невольными описками переписчиков, не позволявшими делать более или менее определенных выводов.

Примером могут служить написания, представляющие судьбу согласных к, г, х, которые в славянских (включая древнерусский) языках были в то время невозможны перед гласными и и е (ђ). Говорили и писали помози (а не помоги), по бђлъцђ (а не по бђлкђ), грђси (а не грђхи).

В новгородских текстах редкие примеры с написаниями, противоречащими традиционным, известны давно. Так, новгородец, переписывавший в 1096 г. текст служебной Минеи, написал на полях свое местное (нехристианское, отсутствующее в церковных книгах) имя Домка в форме, не соответствующей тому, что известно из других текстов XI—XII вв.: Господи, помози рабу своему Дъмъкб, в то время как по законам тогдашнего произношения (как его всегда представляли себе историки языка) и по правилам правописания следовало бы: Домъцђ. Единичное написание Дъмъкђ на фоне общего правила истолковывалось как частный случай раниего обобщения основы (под влиянием Домък-а, Домък-у и т. д.).

Однако при тщательном изучении старейших берестяных грамот (до XIV в.) выяснилось, что в них такая передача сугубо местных слов (личных имен, названий поселений, терминов), не встречающихся в церковных книгах, обычна: къ Кулотъкђ, на Местятке, на туске (вид подати), по бђлки (местная единица расчета) и др.

Подобные написания означают, что древний новгородский диалект не знал изменения к, г, х в обычные для славянских языков ц, з, с (ожидалось бы Кулотъщь, в ПудозЬ и т. д.). Это отражено и в других позициях, включая начало корней, что встречается только в берестяных грамотах: кђли (= цђлы, т. е. целые) хђро (= сђро, т. е. серое), а также вђхо, вђхому (= весь, всему). Все эти случаи показывают, что сочетания кђ, xђ и другие в речи новгородцев не изменялись сочетания с согласными ц, с. Оказывается, таким образом, что обычные в пергаментных и в более поздних новгородских текстах цђлыи, сђрыи, весь — вьсему и т. п. — это результат утраты исконных новгородских диалектных особенностей и усвоения общерусских норм произношения в процессе формирования единого языка древнерусской народности.

Сами же по себе подобные факты подсказывают, что дальнейшее изучение берестяных грамот, коллекция которых продолжает увеличиваться, сулит историкам русского языка немало новых интересных открытий.

Вместе с тем берестяные грамоты содержали материалы, позволяющие судить о том, по каким текстам и как учили древних новгородцев чтению и письму (см. рисунки мальчика Онфима, выполнявшего на бересте «домашнее задание»).